Мне нравится, что я приехала из Прибалтики-Чехии-Испании-Португалии-Германии-Крыма какой-то обновленной.
Мне нравится, что я привезла с собой только истории и камни.
Мне нравится, что я взглядом зажигаю люминесцентную лампу, перегоревшую неделю назад, и она горит.
Мне нравится, что у меня теперь есть аквариум и рыба в нем, про характер которой я читаю у Достоевского.
Мне нравится читать о Достоевском у Бродского, в случайно попавшемся на глаза тексте.
Мне нравится слышать первую строчку этого текста из уст Жанны Моро в кинематографе Хамдамова на следующий день.
И узнавать.  

Она по утрам к тебе заходила в комнату,

Скользила по седым твоим вискам, по подоконнику,

Ты в полудреме рукой отсылал лучи, выбивавшиеся из-за ее фигуры,

Она тебе заваривала чаи, давала приторные микстуры.

Ты был капризен так, что никто иной не продержался бы и часа, не то, что дня,

А она целовала тебя, уходя, и целовала, приходя.

Сколько раз ты кричал ей вслед? Сколько источал брани и нецензуры?

Она выходила тихо, и молилась за тебя сразу за дверью, улыбаясь

Непредсказуемым граням твоей натуры.

По ночам ты рыдал в подушку и клял, и клялся,

А она за стеной притворялась спящей, чтобы ты вдруг не испугался,

Еще больше не расхандрился, не разрыдался у нее на груди

Одним из ваших обычных утр.

Она крепче сжимала веки, и крепче пальцы, и сердце сжимала крепче,

Чтобы ты был уверен, что был приватен, полночи выбивая дух из своей кровати.

И ты, как ни странно, удовлетворялся.

Несколько лет ты верил ее морщинам в оправданье здорового сна,

Ты уже был здоров и бодр, а она за тобой ходила, со всех сторон берегла.

Ты перестал реветь на Луну, и, в целом, не изменил привычек,

Все также кричал, ругался, иногда чуть тише, но чаще – все как обычно.

В ней мало что изменилось – те же поцелуи, улыбка,

Ну разве что седина, которой ты, впрочем, не замечал,

Пока в одно из холодных утр не начал злиться, что она

Не несет тебе чай. 

18 фев. 08.

И, конечно, надо было проспать целый день больным сном, чтобы всю ночь рисовать лица стареющих женщин, щадя их морщины, укрывая седину платком, нарочито выкрашивая им губы воображаемым кармином. Когда их стало двое на одном листе, они стали смотреть с укором и детской обидой. Последние карандашные штрихи давались и вовсе с трудом: дамы начали диктовать, где им прибрать подбородок, где приподнять веки, что-то не так с носами, губы просили сомкнуть. Но люди не говорят с сомкнутыми губами, а эти болтали без умолку. И это была моя им месть – слегка поплывшая помада и прорезь в темноту рта.

Головы их были приклонены одна к другой, но не соприкасались, а взгляды были направлены в объектив моего зрачка, и в этом читался такой откровенный сговор, что казалось, вот сейчас, подбоченясь, они вместе пойдут на меня, потом станут махать кулаками, кричать, причитать, созывать подруг, милицию, набегут собаки меня облаять, – у них же за спиной вся эта жизнь. Одна из них особенно хмурила брови и сверкала глазами. И я встал так растерянно с парой карандашей в руке. Встал, потому что сидеть перед ними было уже невозможно.

На рассвете я с ними заговорил.